ЙНЛОЮМХЪ ЯЕМР-КЧЯХХ

Библиотека Янко. Иосиф Бродский: труды и дни Серия "Литературные биографии" Иосиф Бродский: труды и дни Составители Лев Лосев и Петр Вайль Москва Издательство Независимая Газета ББК 83.3(2Рос=Рус)6-8я43 Б88 Фотографии из личных архивов П.Вайля и Л.Лосева На суперобложке: Иосиф Бродский. Венеция, 1977. Б88 Иосиф Бродский: труды и дни/Редакторы-составители Петр Вайль и Лев Лосев. -- М.: Издательство Независимая Газета, 1998. -- 272 с., ил. -- (Серия "Литературные биографии"). Книга состоит из пяти разделов, в свободной, неакадемической форме раскрывающих стороны жизни и творчества поэта, которые почти или вовсе неизвестны в России. "О Пушкине и его эпохе" -- "взаимоотношения" Бродского с отечественной классикой. "Поэт на кафедре" -- его преподавательская и просветительская работа в США. "В Англии" -- ряд бесед о русском поэте с видными британскими литераторами (И.Берлин, Дж. Ле Карре и др.). "Мемуары и заметки" -- воспоминания друзей из России, Америки, Европы. "Нобелевский круг" -- авторы и персонажи этого раздела: Ч.Милош, Д.Уолкот, О.Пас, Ш.Хини. ББК 83.3(2Рос=Рус)6-8я43 ISBN 5-86712-040-6 ╘ Издательство Независимая Газета, 1998 ╘ "Знамя", 1996 ╘ П.Вайль, Л.Лосев: редакторы-составители, 1998 ╘ А.Рыбаков, художественное оформление, 1998 Содержание П.Вайль. Рифма Бродского .................. 5 О Пушкине и его эпохе Л.Лосев. Вступление 1 ...................... 13 Дж.Райс. О переписке с И.Бродским.......... 19 И.Бродский. Письмо Джеймсу Райсу ......... 21 П.Вайль. Вслед за Пушкиным ............... 24 И.Бродский. Предисловие к "Антологии русской поэзии XIX века". .... 29 И.Бродский. Из заметок о поэтах XIX века .....36 Поэт на кафедре Л.Лосев. Вступление 2 ...................... 43 Дж.Коппер. Амхерст колледж: 1974--1975 ...... 51 В.Полухина. Мичиганский университет: 1980 ... 55 А.Батчан. Колумбийский университет: 1982. ....61 П.Вайль. Стихи рядом с молоком и аспирином. ...67 В Англии В.Полухина. Вступление ................... 83 Д. Абаева-Майерс. "Мы гуляли с ним по небесам..." Беседа с Исайей Берлином. ... 90 В.Полухина. Интервью с Джоном Ле Карре. ... 111 В.Полухина. Интервью с Джеральдом Смитом. . 121 В.Полухина. Интервью с Дэниэлом Уэйсбортом 125 Мемуары и заметки В.Уфлянд. Чертоза. ...................... 137 Е.Рейн. Мой экземпляр "Урании" ........... 139 А.Кушнер. Здесь, на земле ............... 154 Ш.Маркиш. "Иудей и Еллин"? "Ни Иудей, ни Еллин"? .... 207 Дж.Л.Клайн. История двух книг ............ 215 Б.Янгфельдт. Шведские комнаты. ........... 229 Нобелевский круг Ч.Милош. Борьба с удушьем ............... 237 П.Вайль. Поэты с имперских окраин. (Беседа с И.Бродским о Д.Уолкоте) ....... 248 М.Игнатьев. Интервью с Октавио Пасом. ..... 256 Ш.Хини. Песнеслагатель (об Иосифе Бродском) 259 В.Полухина. Интервью с Шеймусом Хини .... 264 Петр Вайль. Рифма Бродского Со смертью Иосифа Бродского возникло ощущение пустоты, зияния -- словно в одной строке сошлись подряд гласные звуки, превращая строку в крик или вой. В политических, социальных, художественных потрясениях нашего времени он был опорой, неким парижским метром. Мы знали, что есть Бродский, и Бродский пишет стихи. Все, казалось, -- более или менее -- в порядке с русской культурой, пока он в ней. Разумеется, он в ней остался и останется. Дело не в нем, а в нас. Мы -- остались без него. Как-то -- давно -- Бродский написал: "Отсутствие мое большой дыры в пейзаже/ не сделало; пустяк: дыра, -- но небольшая". Это "Пятая годовщина" -- 77-й год. Уже тогда утверждение было неверно -- тем более сейчас. То есть неверно ни в ту, ни в другую сторону. Либо дыра огромна -- не залатать ничем и никогда, либо ее нет вообще -- потому что из отечественной словесности Бродский не уходил: его хватало на две литературы. Сам он всегда протестовал против, как он говорил, "назначения" одного поэта в одну эпоху, называя Баратынского, Вяземского, Катенина в пушкинскую пору, указывая на многолюдный Серебряный век. Но именно в его, в наше время возникла ситуация не- 6 бывалая: Бродский ушел в отрыв. Оттого и есть чувство внезапного слома, остановки поэтического времени. Когда умер Пастернак, писала Ахматова, скончалась Ахматова -- остался Бродский, на тридцать лет подряд. Как всякое выдающееся явление, он рассмотрен со всех мыслимых сторон, и у него найдено множество недостатков, -- но любой разговор о нашей современной словесности начинается и заканчивается его именем; притяжением или отталкиванием -- но всегда к нему. Сам он не стерпел бы такого разговора при жизни, такого тона. Чрезмерное самоуважение почиталось смертным грехом гордыни. Не могу представить себе, чтобы он произнес "моя поэзия" или того пуще -- "мое творчество". Всегда только -- "стишки". Так выражались его любимые римляне -- versiculi. Снижением своего образа Бродский как бы уравнивал высоту, на которую взмывали его стихи. Таков он был неизменно: ироничен, нацелен на "нисходящую метафору", как он выражался. Таким запомнится, и чем заполнить еще и эту пустоту? Чтобы осознать Бродского как классика -- а им он стал давно -- тем, кому судьба послала близость с ним, надо отрешиться от Иосифа. Иначе останется лишь горестное бормотание о потере человека, который значил для тебя так много, которого ты искренне и преданно любил -- даже если бы он не писал гениальных стихов. Я не встречал в жизни человека такой щедрости, тонкости, заботливой внимательности. Не говоря о том, что беседа с Бродским -- даже простая болтовня, хоть бы и о футболе, обмен каламбурами или анекдотами -- всегда была наслаждением. Совместный поход в китайский ресторан в Нью-Йорке или на базар в Лукке превращался в праздник. И нельзя не помнить о том, что Мария стала вдовой. Страшное слово. И еще более страшное -- сирота, это об Анне, Нюше, которая за первые два с половиной года своей жизни успела доставить столько счастья отцу. Пустота заполняется домыслами и умственными упражнениями с оттенком мистики. Вспоминаются сбывшиеся пророчества, отмечаются, по слову Пушкина, "странные сближения". 28 января скончались Петр Великий и Достоевский, на день позже -- 29 января -- как раз Пушкин. Стихотворение Бродского "На смерть Т.С. Элиота" начинается строчками "Он умер в январе, 7 в начале года. Под фонарем стоял мороз у входа". Еще раньше стихи "На смерть Роберта Фроста" датированы 30 января: "Значит, и ты уснул./ Должно быть, летя к ручью,/ ветер здесь промелькнул,/ задув и твою свечу". Кто-то сказал, что случайностей не бывает только в плохой художественной литературе. Литература продолжается. Отпевание Иосифа Бродского происходило в нью-йоркской церкви Благодати 1 февраля. Читали стихи. Готовился Михаил Барышников, но он, выступавший на прославленных сценах перед многотысячными аудиториями, оказался слишком взволнован и попросил выйти к кафедре другого близкого друга поэта -- Льва Лосева. Тот выбрал "Сретенье". Ни Барышников, ни Лосев, люди не церковные, не знали, что 1 февраля -- канун Сретения. Он шел умирать. И не в уличный гул он, дверь отворивши руками, шагнул, но в глухонемые владения смерти. Он шел по пространству, лишенному тверди, он слышал, что время утратило звук. И образ младенца с сияньем вокруг пушистого темени смертной тропою душа Симеона несла пред собою, как некий светильник, в ту черную тьму, в которой дотоле еще никому дорогу себе озарять не случалось. Светильник светил, и тропа расширялась. Через день я пришел к церкви Благодати -- она в трех кварталах от дома, где Бродский прожил последние два года, -- просто взглянуть еще раз, на память. Здание храма было обставлено нарядными полосатыми столбами, на манер тех, к которым привязывают гондолы. В церкви шел благотворительный аукцион, проходивший под знаком Венецианского карнавала. "Странные сближения" продолжались, литература длится, жизнь рифмуется. Окончательное погребение Иосифа Бродского состоялось в Венеции. Полтора года местом временного пристанища было кладбище при церкви Святой Троицы в Манхэттене. Там красиво. Все -- из светло-серого камня готических очертаний. С крутого берега Гудзона виден через реку соседний штат Нью-Джерси, мост Джорджа Вашингтона, возле которого Пресвитерианская больница. В ней 8 Бродский отходил после всех своих инфарктов. Кроме последнего. Саркофаг в стенной нише был закрыт плитой, на которой в первые дни еще не было надписи, и место опознавалось по придавленным плитой красным розам, как бы для рифмы законсервированным от мороза. Из Нью-Йорка тело поэта отправилось в Венецию на самое красивое в мире кладбище Сан-Микеле, где уже легло в землю. Изгнанник, кочевник, путешественник, Бродский закончил свой путь в городе, который любил больше всех других на свете и о котором так много написал. Одно из венецианских стихотворений Бродского начинается строкой: "Однажды я тоже зимою приплыл сюда...". Сбылось еще одно пророчество поэта. И поэтически, словно рондо, завершилось его странствие по миру. Первые стихи о Венеции написаны в декабре 73-го, последние -- в октябре 95-го. ...В переулке земного рая вечером я стою, вбирая сильно скукожившейся резиной легких чистый, осенне-зимний, розовый от черепичных кровель местный воздух, которым вдоволь не надышаться, особенно -- напоследок!.. Если в его жизни последним -- уже посмертным -- путешествием в Венецию описан гармоничный рифмованный круг, то творчество Иосифа Бродского представляется мне ровной восходящей прямой. Построив график, где по горизонтали отложатся годы, а по вертикали -- глубина, тонкость и виртуозность, такую получим линию: без срывов, спадов, всплесков -- уверенно вверх. С каждым годом Бродский -- хоть часто казалось, что выше уже некуда -- брал нотой выше. И самое последнее его, январское, стихотворение -- "Август" -- есть образец некой абсолютной поэзии, высочайшей экономии языка, огромной смысловой, эмоциональной, музыкальной нагрузки на каждую букву. То же -- в осеннем 95-го "Корнелию Долабелле". По поводу этого стихотворения я позвонил, чтобы выразить свои восторги, в пятницу 26 января, за два до. Бродский сказал: "Последняя строчка довольно точно отражает то, что со мной происходит". Эта строчка -- "И мрамор сужает мою аорту". Аорта сузилась. Ток остановился. Остается -- мрамор. 9 Лев Лосев точно приложил формулу Адамовича -- "одиночество и свобода" -- к Бродскому. Три с лишним десятилетия, с процесса 64-го года, он и был равен понятию "свобода". Тот ее запредельный уровень, которого достиг Бродский -- осенний полет ястреба над долиной Коннектикута -- невозможен не в одиночку. Но это -- в творчестве, в стихах, до приземления. Пьеса Бродского "Мрамор" заканчивается словами: "Человек одинок, как мысль, которая забывается". Если верно это уподобление, посмертное одиночество не может угрожать поэту. Так было и при жизни. Он знал любовь, дружбу, семейное счастье. Знал множество житейских радостей: с удовольствием водил машину, ценил вино, разбирался в еде, не пропустил ни одного кафе в Гринвич-Виллидже, восхищался Мэрилин Монро и Хэмфри Богартом, слушал своих излюбленных Перселла и Гайдна, смотрел первенство мира по футболу, и летом 94-го мы подробно обсуждали каждый игровой день. Его строчку справедливо отнести к нему самому: "...понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке". И жизнь ему воздавала любовью и преданностью -- отзываясь в рифму. Наследием Иосифа Бродского занимаются и будут заниматься литературоведы, критики, ученые. Но есть один очень простой прием, вопрос, который вообще стоит задавать себе, когда читаешь стихотворение или рассказ, смотришь фильм или слушаешь музыку: "Это про меня или нет?". Вот стихи Бродского -- про меня, про нас. Один мой нью-йоркский приятель сказал: "Знаешь, я хоть и жил с рядом с Бродским, но даже не стремился с ним знакомиться. Думаю, зачем -- ведь у меня и так никого ближе не было". О Пушкине и его эпохе Лев Лосев. Вступление 1 В конце лета 1990 года, вернувшись домой из дальней поездки, я стал проверять записи на автоответчике и сразу услышал неповторимый голос Иосифа: "...звоню из глубины шведских руд..." (как и у всех русских, бытовая речь Бродского была пересыпана цитатами, полуцитатами, парафразами пушкинских строк). Дальше не следовало ничего существенного: просто хотелось поболтать, позвоню в другой раз, -- но я был поражен звучанием его голоса -- я уже давно не слышал его таким радостно звенящим. Через день или два Иосиф перезвонил, и я узнал, в чем дело: он влюблен, любим и женится. Началось последнее пятилетие его жизни, вторая, предсмертная, молодость -- рождение дочери, обзаведение собственным домом, новый взлет трудоспособности. И прежде, по стандартным меркам, у Бродского не было непродуктивных периодов, но в эти пять с половиной лет он особенно много писал, путешествовал, выступал, ввязывался в политические и литературные дискуссии. Все его стихи этих лет предельно конкретны, словно адекватны реальности, но реальность -- это живое и неживое в равной пропорции, а в последних стихах Бродского -- только живое, быт, бытие, существование. Уже дважды чинен- 14 ное хирургами сердце все чаще давало сбои, в его состоянии любой из нас перешел бы на пугливый инвалидный режим, а он не только работал в полную силу, но и засиживался за полночь с интересными собеседниками, веселился, выпивал и не бросал проклятого курева. Годами раньше он писал в шутливом послании другу: Не знаю, есть ли Гончарова, но сигарета мой Дантес. И в другом месте, с той же иронией: Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах папироса. Сигареты сделали свое черное дело не хуже лепажей. Он умер, оставив молодую красавицу-жену, приняв меры перед смертью, чтобы arranger sa maison1. Хотя в свое время, еще в самиздате, имела место полемика относительно того, является ли Бродский Пушкиным сегодня или нет2, вряд ли стоит трактовать эту тему с большей серьезностью, чем это делал сам Бродский. Сама параллельность некоторых моментов в биографиях двух гениев лишь подчеркивает, что Бродскому приходилось иметь дело либо с кошмарным, либо с гротескным вариантом пушкинской ситуации. Учрежденческие клубы и коммуналки, где юный Бродский завоевывал сердца первых слушателей, не только убранством, но и как социальные явления отличались от аристократических салонов пушкинского века. Ленинградские партийные чиновники уровнем образованности даже Бенкендорфу и Дубельту в подметки не годились, не говоря уж о графе Уварове. Душевному убожеству таких гонителей Бродского, как Е. Воеводин или Я. Лернер, ужаснулся бы Фаддей Булгарин. В ссылку Пушкина не этапировали в тюремном вагоне, предварительно помытарив по тюрьмам и психбольницам. Быт опального барина в селе Михайловском отличался от быта ссыльного рабочего совхоза в деревне Норенской. Но даже если бы с Бродским и не обращались безжалостнее и подлее, чем с Пушкиным, сходство отдельных моментов биографии у людей далеко друг от друга отстоящих эпох всегда поверхностно и ни о чем не говорит. _________________ 1 Обустроить свои дом (франц.). 2 "Пушкин и Бродский" и "А. Каломиров. "Иосиф Бродский (место)" "Вестник РХД". Париж, 1977, N 123. 15 Есть более значительное, типологическое, сходство--в характере культурной деятельности обоих поэтов: и тот и другой свели в своем творчестве воедино и довели до совершенства все основные направления в литературе своего и предшествовавшего поколений (для Пушкина то были русский неоклассицизм и ранне-романтическая "школа гармонической точности", для Бродского -- русский модернизм от символистов до Луговского и Слуцкого), и тот и другой решительно обогатили наш духовный мир, "переводя на русский", органически приращивая к русской ментальности формы художественной восприимчивости, к русскому языку средства выражения, изначально им несвойственные (Пушкин -- галльские, Бродский -- англокельтские, оба -- латинские). Это огромная тема, которую еще предстоит обдумывать. Замечу только, что в нашем предпоследнем разговоре, когда Иосиф изложил примерно те же соображения о прозе Пушкина, что и в публикуемом ниже письме, он заинтересованно отнесся к моему замечанию, достаточно впрочем банальному, что мышление Пушкина в значительной степени формировалось французским синтаксисом и постоянным, привычным творением адекватных ему форм на русском1. Для всех, кто внимательно следил за творчеством Бродского или знал его лично, публикуемое здесь письмо особенно интересно потому, что, в лекциях и частных беседах, рассуждая о русской поэзии XIX века, о Пушкине Бродский высказывался скупо, значительно подробнее о тех, кого Пушкин обычно затмевает в массовом сознании. Это, в первую очередь, Баратынский, о котором Бродский рассуждал часто и охотно, с наслаждением цитируя большими кусками "Осень", "Запустение" или "Дядьке-итальянцу". Название сборника 1987 года "Урания" -- это дань Баратынскому ("Поклонникам Урании холодной..."). Помимо больших элегий и других стихотворений Баратынского, он также помнил много стихов Вяземского. Вяземский -- это, пожалуй, вторая фигура в пушкинской плеяде, особенно привлекавшая Бродского. Очень хорошо он знал и Батюшкова. Мне кажется, что такие замечательные поэты, как Жуковский и Денис Давыдов, интересовали его меньше. Во всяком случае в те периоды, когда я особен- _______________ 1 Характерно, что Бродский не раз вспоминал в разговорах ироническое замечание Ахматовой о литературоведе М.: "Что это за пушкинист, который не знает французского!" 16 но увлекался их творчеством, мне казалось, что Иосиф не вполне разделяет мой энтузиазм, хотя, отвечая на мои восторги, он демонстрировал очень глубокое знание и этих поэтов. Замечу заодно, что он совсем прохладно относился к моему любимому Некрасову, уважительно, но сдержанно к Фету и только об Алексее Константиновиче Толстом, из поэтов середины века, говорил охотно, ставил его ироническую поэзию очень высоко, особенно "Сон Попова"1. По-моему, он недолюбливал Тютчева. Каждый раз, когда разговор заходил о Тютчеве, Иосиф не преминывал пройтись по поводу "гадкого" и "сервильного" (его слова) "второго тома", то есть политических и патриотических стихотворений. Мне не припоминается никаких разговоров о Лермонтове, но известно, что в юности Бродский высоко его ценил, а своим ранним привязанностям, литературным и жизненным, он никогда не изменял. Лояльность была исключительной чертой Бродского. Нужно было как-то уж особенно оскорбить его предательством или мелкотравчатостью, чтобы он разлюбил, раздружился, чего Лермонтов в силу естественных причин сделать не мог. В 1988 году нью-йоркское издательство "Фаррар, Страус и Жиру" выпустило антологию русской поэзии XIX века. На обложке этой небольшой книги помещен фрагмент одной из самых чарующих акварелей Бенджамина Паттерсона (1750--1815), "Вид набережной Васильевского острова", и название для антологии придумано графически и фонетически элегантное (что, естественно, теряется в переводе) -- An Age Ago ("Век назад"). "Фаррар, Страус и Жиру" -- издательство не из самых больших, но из самых интеллигентных, специализирующееся исключительно на качественной американо-английской и переводной художественной прозе, эссеистике и поэзии. Оно было основным американским издательством Бродского и обращалось к нему за советами относительно русской и других славянских литератур. Антология русской классики в переводах Алана Майерса2 была в значительной степени детищем __________ 1 Первая строка стихотворения "Одной поэтессе" (1965), которая у многих на памяти, "Я заражен нормальным классицизмом...", является парафразой, "ответом" на строку из "Сна Попова": "Иль классицизмом вы заражены?" -- кричит возмущенный министр бесштанному посетителю. 2 Алан Майерс -- английский историк и переводчик русской поэзии, друг Бродского; ему и его жене Диане посвящен цикл "В Англии". 17 Бродского. Бродский написал для книги предисловие и небольшие заметки об одиннадцати авторах, из чьих стихов она составлена (Жуковский, Батюшков, Вяземский, Пушкин, Баратынский, Языков, Лермонтов, Тютчев, А. К. Толстой, Некрасов и Фет). Бродский несомненно знал о Пушкине и пушкинском веке больше, чем это приоткрывается в публикуемых материалах. Помимо колоссальной начитанности (и замечательной памяти!), он, живя в России, имел уникальную возможность напитываться пушкинианой, как он бы сказал, "by osmosis" ("осмотически"). С младых ногтей он был окружен пушкинистами и пушкинистикой. Его старшим наставником была Ахматова, а товарищем Яков Гордин. Семейство Томашевских неоднократно оказывало ему гостеприимство то в ленинградской квартире на канале Грибоедова, с грандиозной библиотекой покойного пушкиниста, то на даче в Гурзуфе, откуда Бродский слал друзьям шутливые в пушкинском духе послания1. Он знал Лотмана, академика Алексеева, нередко бывал в доме Мейлахов и т.д., и т.п. Пушкиноведческие познания не могли не проникать в стихи Бродского, но осмелюсь предположить, что, если бы круг его друзей и знакомых и не включал в себя такого числа специалистов по жизни и творчеству нашего первого поэта, если бы он и никогда не открывал их сочинений, внимательный читатель все равно бы обнаруживал у Бродского, то в самом сюжете стихотворения, то в подтексте непрекращающийся диалог с Пушкиным2. Этого не могло не быть просто в силу глубокой традиционности творчества Бродского, традиционности, конечно, не в формальном, а в принципиальном смысле -- он дитя культуры, поэт культуры, и культура эта, в первую очередь, русская культура петербургского периода, которая вся одухотворена Пушкиным. Русская петербургская пушкинская культура, в отличие от допетровской, органически связана с европейской вплоть до классического наследия античности. ____________ 1 В 1977 году из Нью-Йорка Бродский послал Виктору Голышеву письмо в восьми онегинских строфах. 2 Самый яркий пример такого диалога -- шестой сонет из "Двадцати сонетов к Марии Стюарт" (1974) ("Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль..."). См. увлекательный разбор этого текста у А. Жолковского: А. Жолковский. "Я вас любил" Бродского: интертексты, инварианты, тематика и структура" в кн.: Поэтика Бродского. Ред. Л.В. Лосев. Tenafly, N. Y, USA: Hermitage, 1986, с. 38-62. 18 После Пушкина эта органика ни у кого так живо не проявлялась, как у Бродского. В его последней книге, "О скорби и разуме"1, есть удивительное эссе "Письмо к Горацию". Читая его, невозможно избавиться от ощущения, что обращение к римскому поэту не прием, что писавший действительно верил в то, что обращается к Горацию. И одновременно к другому любимому поэту -- Одену, поскольку среди прочего в письме излагается странная идея метемпсихоза: Оден -- воплощение Горация в XX веке. Мы знаем, что представление об избирательном сродстве вплоть до полной слитности было глубоко укоренено в поэтическом сознании Бродского. "Мы похожи; / мы, в сущности, Томас, одно..." -- писал он, обращаясь к литовскому другу-поэту. Смерть не разбивает такого рода отождествлений. Сам Бродский, цитируя "Жизнь и смерть давно беру в кавычки, / Как заведомо-пустые сплёты", пишет, что "...Цветаеву всегда следует понимать именно не фигурально, а буквально -- так же как, скажем, и акмеистов..."2. Цветаева "не фигурально, а буквально" обращалась в 1927 году к умершему Рильке, а Оден в 1936 году к лорду Байрону (см. "Письмо к лорду Байрону" в 186 октавах). Гораций, Цветаева, акмеисты (то есть для Бродского исключительно Ахматова и Мандельштам), Оден (и Байрон) -- центр этого очерченного воображением Бродского метафизического универсума может быть только один: Пушкин. Так сложилось, что в последние недели жизни Бродский говорил о Пушкине, перечитывал Пушкина и написал публикуемое ниже письмо. Самое замечательное в этом не предназначавшемся для печати тексте -- объяснение творческого процесса у Пушкина "изнутри", от психомоторики -- движения пера по бумаге. Остается только заметить, что о пере и чернилах Бродский говорит со знанием дела. Он не обзавелся компьютером, перепечатывал свои вещи на старой механической пишущей машинке, шариковыми ручками пользовался лишь по необходимости, а любил писать перьевыми вечными ручками, заправляя их черными чернилами. В этом отношении, как и во многих других, он стоит в конце великой традиции. ___________ 1 Joseph Brodsky. "On Grief and Reason". New York: Farrar, Straus and Giroux, 1995. 2 И. Бродский. "Об одном стихотворении". -- В кн.: Марина Цветаева. Стихотворения и поэмы в пяти томах. Т. 1, New York: Russica Publishers, 1980, с. 55. Джеймс Райс. О переписке с И.Бродским В ноябре 1976 года Иосиф Бродский в течение недели гостил в Орегонском университете (г. Юджин). За короткое время у него было десять выступлений. Такая бескорыстная эксплуатация поэта проистекала из избытка чувств, его и наших. Он обладал неистощимым запасом целительных слов и был готов делиться ими со всем миром. Однако вскоре у него случился первый инфаркт1. Между тем у нас завязались дружеские отношения и начался нерегулярный обмен открытками, звонками, время от времени письмами, продолжавшийся до его последних дней; общение скорее ради развлечения, чем официальное или имевшее какую-либо цель. В последних письмах мы с Иосифом обменялись _____________ Джеймс Райс (James L. Rice) -- уроженец Чикаго, филолог-русист, профессор Орегонского университета, автор книг: "Dostoevsky and the Healing Art: An Essay in Literary and Medical History" ("Достоевский и искусство исцеления: опыт литературно-медицинской истории"), Ann Arbor: Ardis, 1985 и "Freud's Russia: National Identity in the Evolution of Psychoanalysis" ("Россия Фрейда: вопрос национальной принадлежности в эволюции психоанализа"), Brunswick & London: Transaction Publishers, 1993. 1 13 декабря 1976 года. 20 фотографиями наших трехлетних дочерей, и я рассказал ему случай из своей жизни: как случайное чтение пушкинского "Горюхина" вернуло меня тридцать лет назад к профессии, которую я на время оставил. В ответ Иосиф развернул воображаемую картину -- Пушкин за работой. Оба старые сердечники, мы порой обменивались сведениями медицинского характера и о своем состоянии. В одном из дорогих для меня посланий содержится следующее поздравление по поводу того, что я перенес первую операцию но замене коронарных сосудов и остался в живых: "still living and kicking"1 ("все еще жив и брыкаешься"). Характерная для Иосифа игра с английским идиоматическим выражением подразумевает веселый каламбур: "still living and complaining" ("все еще жив и жалуешься"). В конце последнего письма прибавлено несколько фраз о его собственной болезни, которую он, как мне кажется, всегда воспринимал с большой ясностью. Это, в свою очередь, заставило меня встревожиться по поводу неожиданного возвращения моего собственного сердечного заболевания, за несколько лет до того затихшего. Неделю спустя после смерти Иосифа мне сделали вторую операцию по замене коронарных сосудов, то есть тот вариант, который он уже не считал для себя практически реальным. Юджин, Орегон, США Перевод Л.Лосева ___________ 1 Обычное английское разговорное выражение; в контексте ответа на письмо, содержавшее жалобы больного, kicking может иметь и другое идиоматическое значение: жаловаться. Иосиф Бродский. Письмо Джеймсу Райсу Дорогой Джим, короткая записка в ответ на длинное письмо -- это, несомненно, демонстрация дурных манер, каковым ни один из нас не чужд. Я на днях перечитал Горюхино1 и несколько других вещей и должен поблагодарить тебя за то, что ты вернул меня к этому писателю. Мне не совсем ясно, что именно тебя интересует (и, зная твой основной вектор -- "куда тебя несет", как говорят в этих краях, -- я и не претендую на такую ясность); но я бы хотел развлечь тебя парой наблюдений, которые пригодиться никому не пригодятся: ни тебе, ни никакому будущему ученому. Так оно мне больше по душе. Я силен по части бесполезности. Читая его, неизбежно начинаешь понимать, до какой же степени опозорилась русская проза в этом столетии. Главный злодей, конечно, поток сознания. Мы никогда не отличались ясностью выражения, но милый поток ___________ 1 Слова, выделенные курсивом, в оригинале написаны по-русски. 22 практически узаконил -- можно сказать, под эгидой Объединенных Наций -- нашу склонность к околичностям. Моя догадка состоит в том, что отчасти это связано с технологией письма. Пушкин строчил пером; перо бежало через страницу, и чернила на этом пере сохли довольно быстро. Учитывая такой способ передвижения, у него, естественно, не было аппетита к причудам нашего синтаксиса; длина предложения должна была быть самое большое двадцать три строки. Полагаю, что единственное, в чем он был заинтересован, это в том, чтобы рассказ продвигался. Если он когда и "грыз перо", то это было в размышлениях о фабуле, о том, как скорее попасть "туда", а не потому что его заботили проблемы стиля. Нужно также не упускать из виду, что он был поэт, а для поэта предложение длиной в абзац нечто непредставимое. Уже только по этой причине его неоконченные вещи не неокончены -- они просто брошены. Из-за осознания того, что потребуются долгие годы -- или месяцы, что хуже, поскольку более очевидно, -- чтобы добраться туда, где его воображение уже побывало. То есть расстояние между позицией пера и концом рассказа могло время от времени показаться ему слишком огромным, чтобы перу продолжать погоню. Но вполне помимо этого, хотя и именно из-за этого, такие вещи, как Горюхино, не неокончены, потому уже, что его представление о ПЕЧАТИ отличалось от нашего. Немедленная печать была ему недоступна; ее не было на первом плане его профессионального существования, в отличие от писания пером и заучивания наизусть (все они очаровывали дам, декламируя стихи, которые знали наизусть). Когда видишь Горюхино в издании Томашевского, думаешь: ну да, неоконченное. Но для него это были просто несколько бумажных страниц, покрытых его почерком, рукопись, органический продукт его существования. Куда больше, чем любая печатная продукция. И она была покинута, я полагаю, в равной степени органически и по причинам в равной степени органическим: из-за того, что слишком затянулась, ради верховой езды' или потому что он подумал, что выходит чуть-чуть слишком стилизованно, -- кто знает. Для пишущего с его скоростью перерыв -- неза- _____________ 1 В оригинале "из-за охоты" (hunt); таким образом получается: "a hunt, a cunt". 23 висимо по какой внешней причине -- был органичен, столь же органичен, сколь и само писание. Дисциплина -- можно назвать ее стилем -- налагалась самим материалом, конечный пункт полностью зависел от средств передвижения. Это было вроде путешествия в дилижансе (я уже совершенно затаскал это сравнение). С появлением диктовки (Достоевский), не говоря уж о пишущей машинке, игра пошла другая. Каденции удлинились, синтаксис усложнился. Можно утверждать, что это тоже было органично, только что у Пушкина проза имела больше отношения к думанию, чем к разговору. Теперь же это стало органичным в нарциссистическом, я бы сказал, метаболическом смысле. Сходство с тем, как люди облегчаются, очевидно, и чтобы не рассусоливать другую прозрачную (если это то слово, которое мне здесь нужно) мысль, позволь мне закончить, сказав; что нынче вышеуказанное сходство гонит волну нашей журналистики. <...> Преданный тебе И. Б. 3 января 1966 Перевод Л.Лосева Петр Вайль. Вслед за Пушкиным В декабре 1995 и январе 96-го добрая половина наших телефонных разговоров с Иосифом Бродским -- а они происходили два-три раза в неделю -- касалась Пушкина. Это было всегдашним свойством Иосифа: когда он бывал сильно увлечен какой-либо темой, то рано или поздно сворачивал разговор на нее. Так, я часто узнавал целые фрагменты его устных высказываний в появившемся через несколько недель эссе. Трудно судить, сложились бы размышления Бродского о Пушкине в оформленный текст или нет, но уже то знаменательно, что последние его дни прошли под знаком первого российского поэта. Оттого и представляются важными любые свидетельства об этом. В декабре--январе Бродский читал маленькие прозаические вещи Пушкина, в частности -- "Египетские ночи" и "Историю села Горюхина". Речь воодушевленного Бродского имела магнетический эффект: хотелось бросить все и по мере сил соответствовать разговору. Естественно, я немедленно кинулся перечитывать пушкинскую прозу. Сразу же в "Египетских ночах" наткнулся на пассаж о социальной жизни поэта. Надо было слышать, с каким подъемом во время следующей нашей беседы Бродский 25 заговорил о том, что ничего не изменилось с тех пор, как были написаны эти строки: "Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия". И далее -- детальная расшифровка, из которой Бродский со смехом особо выделял это: "Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека, тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете!" Понятно, что тут слышался отзвук собственных огорчений и хлопот, связанных с нарушением privacy -- частной жизни: личной и семейной. На мое замечание о том, что выступать с опубликованием своих мыслей и чувств есть уже акт эксгибиционизма, и таким образом автор получает то, на что, по сути, напрашивался, -- Бродский решительно возразил. Он сказал, что это справедливо по отношению к сценическим искусствам, где публичность -- самое существо дела. Поэт же высылает на публику свои сочинения, а не самого себя. И тут же добавил, что как раз в случае Пушкина неразличение жизни и литературы привело к трагическому концу. Но ведь Пушкин был, что называется, "в образе", поступал вроде бы в полном согласии со всем, что мы о нем знаем, сказал я. На это Бродский заметил, что ко второй половине тридцатых годов Пушкин изменился довольно существенно, а в дуэльной истории имел место элемент тавтологии, некий жизненный самоповтор, оказавшийся фатальным. Он был на перепутье, добавил Бродский, и светофор там не стоял, так что тот путь, который он выбрал, был выбран добровольно, но все же не совсем -- именно потому, что уже изменившийся Пушкин поступил, как Пушкин прежний. Три небольших примечания. Первое. Весьма характерно для разговора Бродского: перепутье со светофором я опознал в стихотворении "Август", которое Иосиф прислал мне недели через две и которое стало его последним ("сделав себе карьеру из перепутья, витязь сам теперь светофор"). Здесь перекличка чисто лексическая, не содержательная, но -- перекличка. Второе. Я передаю слова Бродского косвенной речью, чтобы сохранить добросовестность и достовер- 26 ность, но отдаю себе отчет в потерях. Так, Бродский практически никогда не говорил "Пушкин" -- только "Александр Сергеевич". Он вообще часто называл писателей прошлого по имени-отчеству, и я припоминаю еще двоих, которые именовались всегда так: "Марина Ивановна" и "Федор Михайлович". Третье. Я рассказал Иосифу о публикации в "Звезде" замечательной итальянской пушкинистки Серены Витале с впервые обнародованными письмами Дантеса к Геккерену, которые дают новый взгляд на треугольник "Пушкин -- Наталья Николаевна -- Дантес". Бродский очень заинтересовался, попросил прислать копию, и я предвкушал его комментарии. 3 февраля, на поминках в квартире Бродских, я поднялся с разрешения вдовы в кабинет, где все было так же, как 28 января. В стопке корреспонденции на стуле, на самом верху, лежал пакет с адресом, надписанным знакомым почерком. С жутковатым чувством, которое точнее затрудняюсь передать, я узнал свой почерк: бандероль с публикацией дошла, но прочесть ее Иосиф уже не успел. "Историей села Горюхина" Бродский восхищался безудержно. Несколько раз он повторил, что хотя бы эту вещь -- "не говоря о всем Александре Сергеевиче" -- следует читать как инструкцию по ясности и внятности нынешним русским прозаикам. Радостно воспринятый метод потока сознания, наложившись на русский синтаксис с его тяготением к уходящим в никуда сложноподчиненным предложениям, -- дал результаты удручающие. Так примерно высказался Бродский. Я заметил, что вся мировая литература к концу века только-только стала выкарабкиваться из-под грандиозного "Улисса". Верно, сказал Бродский, но, скажем, английскую словесность корректирует сам язык, тяготеющий к точности и определенности. В этом смысле русская литература -- более уязвима, и вот тут-то Пушкин со своим "Горюхиным" и другой прозой играет отрезвляющую роль. Было употреблено именно это слово -- "отрезвляющую". Отдельные "горюхинские" места вызывали отдельный восторг. Например, прелестный пушкинский юмор: "Женщинам говорил я без церемонии: "Как ты постарела" -- и мне отвечали с чувством: "Как вы-то, батюшка, подурнели". Ну, это точно мы, восклицал Бродский, из той самой простоты, которая хуже воровства! Он был мастер находить острые и смешные места даже в хрестоматийных текстах (таким же выдающимся 27 специалистом был высоко ценимый Бродским Сергей Довлатов) и сразу откликался на подобные попытки собеседника. Я обратил внимание на фразу из "Горюхина", которая отчасти объясняет происходящее сейчас в России: "...люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения". Иосиф немедленно подхватил тему, заговорил об итогах декабрьских выборов в Думу. Замечу попутно, что политические и общественные интересы Бродского были весьма широки: он живейшим образом вникал в хитросплетения американской и российской политики. Не припомню за 1995 год ни одного нашего разговора, который бы не касался так или иначе проблемы Чеченской войны. Предполагая, что по роду службы на радио "Свобода" я должен быть подробно осведомлен, Иосиф каждый раз буквально требовал отчета о событиях. Гражданственный интерес явственно присутствует в его стихах и прозе ("Post aetatem nostram", "Пятая годовщина", "Мрамор" и многое другое, не говоря об откровенно публицистических "Представлении" и "Демократии!"), и вообще "Бродский и политика" -- отдельная тема, и важная тема, поскольку дает несколько иной ракурс, чем тот привычный, в котором обычно видится и предстает поэт. С особым наслаждением Бродский повторял первые слова "Горюхина": "Если Бог пошлет мне читателей..." -- говоря, что такому писательскому смирению надо учиться всем. "Тот случай, когда досадно, что фраза уже написана?" -- спросил я, и Иосиф, засмеявшись, ответил: "Да, я бы не против". Надо сказать, что в широком смысле он всегда и начинал с такой фразы. Английское понятие understatement присутствовало в его авторском сознании: "преуменьшение", "неакцентирование", "сдержанность". Это проявлялось и в непременном "стишки" по отношению к своим стихам, и в полном отсутствии всякой прочей самопатетики. Невозможно представить, чтобы Бродский произнес "мое творчество", "моя поэзия". Он не говорил даже "я сегодня работал", предпочитая что-нибудь такое: "мы сегодня сочиняли всякую всячину". Здесь отстранение от пафоса достигалось многократно--и сниженным разговорным "сочинять", и добавлением пренебрежительной "всячины", и отказом от 28 самого местоимения первого числа. Это было очень характерно для Бродского: он как бы стеснялся просто самого слова "я", очень часто заменяя его либо на "мы", либо на иронически вывернутое обращение "моя милость", либо на еще более далекое от "ячества" третье лицо -- и тогда появлялись конструкции вроде "к каждому Рождеству этот господин сочиняет стишок". Пушкинское "Если Бог пошлет мне читателей" было, кажется, для Бродского не только образцовым манифестом understatement'a, но имело и более буквальное значение. Достигший, всех мыслимых вершин признания и славы, он искренне и с какой-то даже простодушной заинтересованностью относился к мнениям читателей. Любых читателей, чему свидетелем я не раз бывал, но, конечно, профессиональных -- особенно. Как-то в разговоре я упомянул о том, что "Осенний крик ястреба" особо чтим поэтами (слыхал это от Льва Лосева, Сергея Гандлевского, Алексея Цветкова, Михаила Айзенберга, Томаса Венцлова) и был удивлен реакцией Иосифа: "Правда? Действительно так?" С досадой он добавил: "Мне не говорят". И, разумеется, это не было поэтическим кокетством, а сущей правдой: Бродский находился на таких высотах, куда направлять свое одобрение или даже восхищение казалось безвкусицей и неприличием. По мемуарам о Пушкине разбросаны схожие факты, и надо полагать, не фигурой речи был зачин "Горюхина": "Если Бог пошлет мне читателей...". На рабочем столе Иосифа Бродского, заваленном бумагами, письменными принадлежностями, безделушками, остались лежать две книги, которые были у него под рукой в последние дни: антология греческих стихов и томик пушкинской прозы. Иосиф Бродский. Предисловие к антологии русской поэзии XIX века Подобно многим закрытым книгам, XIX век никогда не был как следует прочитан. Собирая пыль, стоит он на полке времени, доступный нашему любопытству, но прикасаются к нему редко. Возможно, это происходит оттого, что когда ни надумаешь заглянуть в него, всегда обнаруживаешь на его страницах почти все прозрения и идеи, которые наш век объявил своими достижениями. Если даже захочешь сделать исключение для современных представлений о скорости, о качественном ускорении, неизбежно приходишь к выводу, что и это там было -- об этом позаботилась тогдашняя музыка: престо любой бетховенской сонаты можно без труда использовать в качестве музыкального сопровождения к "Звездным войнам"1. Издатель более благоразумный, чем время, конечно же выпустил бы это столетие в нескольких томах вместо того, чтобы загонять Наполеона и королеву Викторию (или Шелли и Достоевского) под одну обложку. Однако ______________ "An Age Ago: A Selection of Nineteenth-Century Russian Poetry, selected and translated by Alan Myers with a foreword and biographical notes by Joseph Brodsky". New York: Farrar, Straus and Giroux, 1988. 1 Фильм Дж. Лукаса (1977). 30 самое интересное в этом вымышленном издании не столько разнообразие содержания, сколько то, как оно не позволяет нам быть крепкими задним умом. Предшествующее столетие упрямо отказывается становиться нашим прошлым, посрамляя наш нынешний уровень способности к продолжительному вниманию и навязывая нам сосредоточенность такой интенсивности, какая нам не часто по силам. Режим умственной деятельности, предлагаемый нам писателями XIX века, компрометирует современность до такой степени, что начинаешь подозревать, а не имела ли она уже место на их страницах, не использовали ли они ее уже в своих сочинениях, -- до степени некоего грамматического. Уже одной этой ее способности -- колебать наши представления о причинно-следственных отношениях -- было бы достаточно для того, чтобы объявить книгу XIX века закрытой. В конце концов, именно это столетие как бы сформулировало концепцию биологического детерминизма. Кроме того, чувство превосходства, испытываемое живыми и присутствующими перед мертвыми и отсутствующими (чувство, обычно выражаемое хронологией), предполагает само по себе, что для того, чтобы вполне постичь столетие, потребуется, может быть, еще одно столетие. Что до условностей, хронология, вероятно, не худшая из них, и ее можно рассматривать как попытку структурировать нашу ностальгию по тем, кто был лучше нас, или по действительности в лучшем масштабе. Похоже, что в наши дни эта ностальгия достигла наивысшей остроты, поскольку в нашем сознании все еще вибрируют несколько логических звеньев, связывающих нас с XIX веком. Завтра этих звеньев не будет, они исчезнут, их заменит чувство несовместимости, из коего новый мир вполне сможет выковать более долговечные цепи для своего интеллектуального пролетариата или буржуазии. Похоже, что то, что мы называем XIX веком, знаменует последний в истории нашего вида период, когда действительность количественно представала в человеческом масштабе. В числовом выражении, по крайней мере, взаимоотношения индивидуума с ему подобными ничуть не отличались от, скажем, античности. То было последнее столетие, когда смотрели, а не взглядывали, когда испытывали чувство ответственности, а не смутной вины. Сходным образом, как ни склонны были и 31 тогда иные к человекоубийству, у них еще не было средств для того, что сегодня сошло бы за массовое уничтожение. Отношения с пространством основывались на ширине шага; а если кто путешествовал, то в шарабане, запряженном таким же количеством лошадей, что и римская колесница, -- четверкой, в лучшем случае, шестеркой. Изобретение двигателя, чья эффективность измерялась сотнями лошадиных сил (то есть таким множеством этих животных, что поставить их вместе и запрячь с целью однонаправленного движения было бы никак невозможно), основательно поубавило реальности пространства и замарало остальные абстракции, дотоле ограниченные работой воображения, пытавшегося управиться с природой чувств или времени. То был настоящий, не календарный, конец XIX века. То есть до этого момента его поэтов могли бы лучше понять их римские коллеги, чем мы. Ускорение темпа (по поводу коего более радовались, чем мужественно сожалели) четко отделило нас от них, хотя бы только в силу его ограничивающего воздействия на любые формы преданности и сосредоточенности. Ибо человеку, путешествующему в пункт своего назначения со сверхзвуковой скоростью или со скоростью пули, трудно разобраться в том, что такое уязвленная честь, табель о рангах, чья-то грусть по поводу разрушенной усадьбы, размышления об одиноком дереве или двусмысленность молитвы. Но именно такова была материя поэзии XIX века, озабоченной движениями индивидуальной души, чьи эволюции, как выяснилось, предвосхищали все законы термо- и аэродинамики. Если сказать по-другому: век назад гораздо меньше стояло между человеком и его мыслями о самом себе, чем сегодня. И похоже, что он знал, как использовать эту близость. То есть практически он знал о естественных и общественных науках не меньше, чем мы, однако он еще не стал жертвой этого знания. Он стоял как бы на пороге этого рабства, по большей части не догадываясь о надвигающейся опасности, настороженный, может быть, но свободный. Следовательно, то, что он может рассказать нам о себе, о своих душевных и умственных обстоятельствах, имеет историческую ценность в том смысле, что история -- это всегда монолог свободных людей, обращенный к рабам. Благодарный и любопытный читатель, несомненно, захочет узнать больше о жизни тех, кто представлен в 32 этом тонком томике. Отсылка к энциклопедиям, монографиям, диссертациям, биографическим заметкам принесет, однако, не слишком много: дети своего времени, русские поэты XIX века, за одним-двумя исключениями, жили недолго. Отпрыски своего класса, они были не так воспитаны, чтобы оставлять после себя большие архивы. Век назад дни поэта могли быть сокращены, кроме всего прочего, эпидемией, кандалами в подземелье, пулей, полученной на поле боя или на дуэли, перевернувшейся лодкой или плохо обработанной раной. Продолжительность жизни поэтов, даже в высшем обществе, была не слишком-то высока, притом что их возлюбленные погибали примерно столь же рано от родов или абортов. Этим в некотором смысле объясняется лирическая интенсивность поэзии прошлого века. Если судьбы большинства авторов этого тома выглядят отчасти сходно, это оттого что родиться в Российской империи век назад означало родиться в рамках весьма ограниченной экзистенциальной схемы. Большинство этих писателей принадлежали к классу обедневшего дворянства, классу, почти исключительно ответственному за появление литературы где бы то ни было. Большинство из них поступало в гусары или что-нибудь в этом роде и воевало с Наполеоном или нацменьшинствами на окраинах империи. Все они пытались зарабатывать на жизнь пером и никто из них не смог. Все крутились в Петербурге достаточно долго, чтобы быть замеченными, и затем удалялись в отеческие или женины имения. Отсюда, вероятно, это непрестанное стремление русской литературы к исключительному сквозь гущу обыденного, поиск, в ходе которого препятствия обретают равную с Граалем святость, как бы жалки с виду они ни были. И впервые в России это ощущение прозвучало у русских поэтов первой четверти XIX века. Это и объединяет стихотворения, собранные здесь, -- даже в большей степени, чем судьбы их авторов. С точки зрения русского, главными событиями XIX века были великая Отечественная война 1812 года, восстание декабристов в 1825 году, Крымская война 1853--1856 годов и крестьянская реформа 1861-го. К этому можно вполне добавить воцарение в 1825 году Николая I и в 1855 Александра II, равно как и убийство последнего в 1881 году. Из этих событий первые два 33 оставили более заметный след в поэзии, чем остальные, наверное, потому, что поэтам было легче откликаться на защиту отечества и республиканские чувства, нежели на геополитические и законодательные проблемы последующих эпох. За немногими исключениями, русская поэзия XIX века является более субъективной и направленной внутрь, чем впрямую актуальной. Вот отчасти почему даже сто лет спустя она не говорит хором в унисон. Хорошее стихотворение -- это своего рода фотография, на которой метафизические свойства сюжета даны резко в фокусе. Соответственно, хороший поэт -- это тот, кому такие вещи даются почти как фотоаппарату, вполне бессознательно, едва ли не вопреки самому себе. Стихотворение, конечно, должно запоминаться, однако помогает ему закрепиться в памяти не одна лишь языковая фактура. Его острота обеспечивается метафизикой, наличием в высказывании сходства с абсолютной ценностью. В первой четверти XIX века этого эффекта достигали стиховым тремоло1, в следующей четверти то же приходило в форме психологического наблюдения. Русскую поэзию XIX века, в особенности его первой половины, следует читать хотя бы ради того, чтобы понять, откуда взялся русский психологический роман. Зачастую определенная стилистическая система -- плод трудов одного поколения. Что касается участников данной антологии, то тут можно усмотреть целую литературу как плод одного поколения. Более того, эта литература, литература созвездия поэтов, известных под именем "пушкинской плеяды", была также плодом исключительных дружеских связей. Она выросла из бесед за ужином, из занудных карточных игр, писем, перебранок, из того, что у всех были одни и те же слуги, любовницы, ложи в опере, в не меньшей степени, чем из общего для всех знания греческих и латинских классиков, любви к Просвещению и Французской революции, преклонения перед лордом Байроном и чтения Карамзина. ПЮГДЕКШ БЯЙПШРХЕ ЮБРН ОНЙПЮЯЙЮ ПВБ ОПНДЮРЭ ЙЮИР НЦМЕГЮЫХРМШИ ОНЙПШРХЕ kyiv apartaments rent МЮПД ЙНПНРЙХИ ipsec РЮВ-ЯЙПХМ ЛНМХРНП ЙНЯРПНЛЮ ПХЕКРНП ЮДЕМНЛЮ ОПЕДЯРЮРЕКЭМШИ ФЕКЕГЮ СВЕР ДЮММШИ ЮБРНЬЙНКЮ ЯСУНИ ЛНПНФЕМШИ ЯСУНИ ЛНПНФЕМШИ ЯСУНИ ЛНПНФЕМШИ ЯЕПБХЯ УНКНДХКЭМХЙ ГЮЙЮГЮРЭ НАЕД ЖХЙКНМ ЯЖМ-40 ЯЙПЮА-ОХКХМЦ ЦЕМЕПЮЖХЪ ЙХЯКНПНДЮ ЛЕРПНПЕЙКЮЛЮ МХФМХИМНБЦНПНД ЮМРЕММЮ ЮЙСЯРНЛЮЦМХРМШЕ МЮОШКЕМХЕ ООС НУНРЮ ЦНМВХИ ЙНЛОЮМХЪ ЯЕМР-КЧЯХХ